Идея бывает тем более основательной, индивидуальной и притягательной, чем разно-образнее мысли, миры и настроения, которые скрещиваются и соприкасаются в ней. Ес-ли произведение имеет несколько поводов своего возникновения, если оно обладает не-сколькими значениями, многообразным интересом, если оно вообще многосторонне и если его понимают и любят различным образом, то оно, бесспорно, в высокой степе-ни интерес-но: оно тогда, служит подлинному выражению личности. Подобно высшей и низшей породе людей, обладающих благородным или же простым разумом, книги до известной степени сходны друг с другом. Возможно, что величайшая книга похожа на букварь. Вообще книги и все остальное подобны людям. Человек есть источник анало-гий для вселенной.

Сфера поэта есть мир, собранный в фокус современности. Пусть замыслы и их выпол-нение будут поэтическими - в этом и заключается природа поэта. Все может оказаться ему на пользу, он должен лишь смешать все со стихией духа, он должен создать цело-стный образ. Он должен изображать и общее и частности - всяческий образ, по сути, составлен из противоположностей. Свобода связываний и сочетаний снимает с поэта ограниченность. Всякая по-этическая природа есть природа в обычном смысле. Все свойства, присущие обыкновенной природе, подобают поэзии. Как бы ни была она ин-дивидуальна, все же общий интерес сохраняется за ней. К чему нам описания, невнят-ные ни сердцу, ни уму, неживые описания неживых вещей. Если они и не вызывают игры душевных сил, то по меньшей мере пусть будут они символичны, как символична сама природа. Либо природа должна нести в себе идею, либо душа должна нести в себе природу. И закон этот пусть будет действителен и в целом и частях. Никак поэт не должен быть эгоистом. Сам себя он должен рассматривать как явление. Поэт через представления пророчествует о природе, в то время как
философ через природу пророчествует о представлениях. Для одного весь смысл в объ-ективном, для другого в субъективном. Тот есть голос вселенной, этот - голос про-стейших элементов, принципа - пение и простая разговорная речь. В одном случае из различий выступает бесконечное, другом из многообразия выступают только конечные вещи. [...]

Некогда поэт был всем для всех, круг людской был узок, больше было между людь-ми равенства в познании опыте, нравах и обычаях. И такой человек, не знают материаль-ных нужд, в этом мире потребностей, хотя более простых, но зато и более сильных, вознес человечество на прекрасную высоту, сообщил ему высокое чувство свободы, - влияния внешнего мира были еще так новы.
Искусство приятным образом делать вещи странными, их чужими и в то же время зна-комыми и притягательными - в этом и состоит романтическая поэтика.

Жизнь есть нечто подобное цвету, звуку и силе. Романтик изучает жизнь так же, как живописец, музыкант и физик изучают цвет, звук и силу. Тщательное изучение жизни об-разует романтика, подобно тому как тщательное изучение цвета, формы, звука и си-лы образует живописца, и механика.
Подобно тому как художник созерцает видимые предметы совсем иными глазами, не-жели человек обыденный, так и поэт постигает происшествия внешнего и внутреннего мира иным образом, чем остальные люди. Нигде, однако, более явственно, чем в музы-ке, не обнаруживается, что именно дух делает поэтическими предметы, изменения ма-териала и что прекрасное, предмет искусства, не дается нам и не находится уже гото-вым в явлениях. Все звуки, которые порождает природа, грубы и неосмысленны,- му-зыкальной душе шелест леса, свист ветра, соловьиное пение, журчание нередко кажут-ся мелодичными и полными значения. Музыкант изымает существо своего искусства из самого себя, и никакое подозрение, что он подражатель, не может коснуться его. Ка-жется, будто видимый мир все готовил для жи-вописца и будто видимый мир есть не-досягаемый образец для него. В сущности же, искус-ство живописца возникло столь же независимо, совершенно a priori, как искусство музыканта. Живописец просто пользу-ется бесконечно более трудным языком знаков, чем музыкант; жи-вописец пишет, соб-ственно говоря, глазами. Его искусство состоит в том, чтобы видеть вещи в их законо-сообразности и красоте.

Зрение здесь является чрезвычайно активной, созидаю-щей деятельностью. Картина, написанная художником, есть только внутренний шифр, вы-разительное средство, способ воспроизведения. Сравните с этим искусственным шиф-ром ноты. Разнообразное движение пальцев, ног и рта музыкант тем скорее мог бы противопос-тавить картине живописца. Музыкант, собственно говоря, тоже слушает активно. Он как бы выносит свой слух наружу. [...]

Пластические произведения искусства никогда не следовало бы смотреть без музыки, музыкальные произведения, напротив, нужно бы слушать в прекрасно декорированных залах. Поэтические же произведения следует воспринимать лишь с тем и другим со-вместно. Оттого поэзия так сильно впечатляет в красивом театральном зале или в церк-ви, убранной с высоким вкусом. Во всяком обществе по временам должна раздаваться музыка. Ощущаемая необходимость в пластических декорациях, без которых невоз-можно создание подлинной общественности, породила приемные комнаты. Лучшие кушанья общественные игры, более изящный костюм, танец и даже более изысканная, свободная и более общая беседа возникли благодаря этому чувству возвышенной жиз-ни в обществе и последовавшему в связи с этим объединению всего прекрасного и оживляющего для создания многообразных общих впечатлений.
В жизни образованного человека музыка и немузыка должны были бы чередоваться точно так же, как сон и бодрствование.

Поэзия в строгом смысле слова кажется почти промежуточным искусством между жи-вописью и музыкой. Не соответствует ли такт фигуре и звук цвету?
Собственно видимую музыку составляют арабески, узоры, орнаменты и т. д.
Музыкальный тон для каждого образа, и образ для каждого музыкального тона.
Сказка есть как бы канон поэзии. Все поэтическое должно быть сказочным. Поэт по-клоняется случаю.
Если в сказку привносить элементы фабульности, то это уже чужеродное тело. Ряд приятных и развлекательных опытов, перемежающаяся беседа, бальное общество - вот что есть сказка. Более возвышенной станет она, если, не нарушая сказочного духа, бу-дет внесен в нее некий общий смысл (связь, значение и т. д.). Даже полезной могла бы стать сказка.

Тон чистой сказки разнообразен, однако он может быть и прост.
Сказка подобна сновидению, она бессвязна. Ансамбль чудесных вещей и событий. На-пример, музыкальные фантазии, гармонические сопровождения Эоловой арфы, сама природа.
Странно, что абсолютный, чудесный синтез часто является осью сказки или же целью ее.
Ничего не может быть противнее духу сказки, чем фатум, закономерная связь. В сказке царит подлинная природная анархия. Абстрактный мир, мир сна, умозаключения, пере-ходящие от абстракций и т. д. к нашему состоянию после смерти.

В истинной сказке все должно быть чудесным, таинственным, бессвязным и оживлен-ным, каждый раз по-иному. Вся природа должна чудесным образом смешаться миром духов; время всеобщей анархии, беззакония, свободы, природное состояние самой при-ро-ды, время до сотворения мира. Это время до мира дает как бы разрозненные черты времени после мира, подобно тому как природное состояние есть как бы образ вечного царства.
Мир сказки есть мир, целиком противоположный миру действительности, и именно по-тому так же точно напоминает его, как хаос {3} - совершенное творение.

В будущем мире все станет таким же, как оно было в мире давно прошедшем, и в то же время совершенно иным. Будущий мир есть разумный хаос: хаос сам в себя проник-ший, находящийся и в себе и вне себя. Истинная сказка должна быть одновременно пророческим изображением, идеальным изображением, абсолютно необходимым изо-бражением. Истин-ный сказочный поэт провидец будущего.

Поэзия есть изображение души, настроенности внутреннего мира в его совокупно-сти. Уже ее средство - слова - указывают на это, ибо они ведь суть внешнее раскрытие внут-реннего мира энергий. Нечто подобное тому, как скульптура по отношению к миру внеш-них форм по отношению к звукам. Искание эффектов ей прямо противоположно, поскольку она пластична, но все же существует музыкальная поэзия, которая повергает душу в много-образную игру движений.

О всеобщем языке музыки. Дух свободно, неопределенно приходит в движение. Он ис-пытывает блаженство столь знакомое, столь родное, что на эти краткие мгновения он снова в своей индийской отчизне. Все милое и доброе, будущее и прошедшее, надежда и тоска про-буждаются в нем. (Стихи, которые должны произноситься под музыку.) Наш язык был вна-чале много музыкальнее, и только впоследствии он стал таким про-заическим, лишился музы-кальных тонов. Он стал теперь простым звучанием, звуком, если хотеть унизить это прекрас-ное слово. Он должен снова стать пением. Через со-гласные тоны превращаются в простой звук.
Роман говорит о жизни, представляет жизнь. Это имеет отрицательный смысл только в отношении поэта. Часто роман содержит происшествия маскарада, замаскированное проис-шествие среди замаскированных лиц. Подымите маски: знакомые происшествия, знакомые лица. Роман, как таковой, не содержит определенного результата, он не есть изображение или тезис. Принцип. Он есть наглядное свершение, реализация идеи. Но идею нельзя выразить одним тезисом. Идея есть бесконечный ряд тезисов, иррацио-нальная величина, не поддаю-щаяся фиксации, несоизмеримая. (Не является ли вечная иррациональность относитель-ной?) Закон ее продвижения, однако, может быть уста-новлен, и в согласии с ним следует критиковать роман.
Роман должен быть сплошной поэзией. Поэзия, как и философия, есть гармониче-ская настроенность нашей души, где все становится прекрасным, где каждый предмет нахо-дит должное освещение, где все имеет подобающее ему сопровождение и подобающую среду. В истинно поэтическом произведении все кажется столь естественным и все же столь чудес-ным. [...]

Не должен ли роман охватить все виды стиля в их последовательности, разнообразно объединенной общим духом?
Роман - это есть история в свободной форме, как бы мифология истории.
Роман есть жизнь, принявшая форму книги. Каждая жизнь имеет эпиграф, заглавие, из-дателя, предисловие, введение, текст, примечания и т. д. или же может их иметь.
Ничего нет романтичнее того, что обычно именуется миром и судьбой. Мы живем в огромном (и в смысле целого и в смысле частностей) романе. Созерцание происшест-вий вокруг нас. Романтическая ориентация, оценка и обработка материалов человече-ской жизни.

[...] Всякий автор романа пишет в своем роде boutrimes {4}, данное ему множество слу-чайностей и ситуаций он располагает в стройную закономерную последовательность; он це-лесообразно заставляет _единого_ героя пройти через все эти случайности к еди-ной цели. Его герой должен быть достаточно своеобразной индивидуальностью, чтобы определять собой встречающиеся обстоятельства и самому определяться ими. Это взаимодействие, или изменение индивидуального героя, проведенное с последователь-ностью, и составляет весь ин-терес содержания романа. Автор романа может поступать различным образом. Например, мо-жет сначала измыслить множество эпизодов, а героя сочинить позднее - для осмысления их (отдельные эффекты, а затем особый принцип общего построения, изменяющий эти эффек-ты, придающий им специальный смысл). Или же он может сделать обратное: сперва прочно обдумать индивидуального
героя и лишь затем подобрать к нему соответствующие происшествия.

Итак, он может представить дело следующим образом:

А. Герой и события связаны друг с другом:
1) либо сам герой воздействует на события, властвует над случайностями,
2) либо события воздействуют на героя,
3) либо, нако-нец, и то и другое находится во взаимодействии.

В. Герой и события независимы друг от друга:
1) перекрещиваются,
2) параллельны,
3) совершенно разъединены.

В романе (который, впрочем, имеет сходство с английским парком) каждое слово не-пременно должно быть поэтическим. Никакой низкой природы и т. д.
Странно, что в хорошем повествовании всегда есть нечто таинственное, нечто непо-стижимое. Повествование как будто прикоснулось до еще не раскрывшихся наших глаз, и мы оказываемся в совсем другом мире, когда возвращаемся из его владений.

Истинно поэтические характеры создаются с большим трудом. Это как бы различные голоса и инструменты. Они быть должны быть всеобщими и все же своеобразными, опреде-ленными и все же свободными, прозрачными и все же таинственными. В дейст-вительном мире характеры чрезвыйно редки. Они так же редки, как хорошие актеры. В большинстве своем люди далеко еще не суть характеры. Многие никакой способности к этому не имеют. Нужно, очевидно, отличать людей обычных, обыденных от характе-ров. Характер есть не-что совершенно самодеятельное.
"Мейстер" - чистый вид романа; без дополнительных определений, как другие рома-ны. "Мейстер" - с исторической точки зрения.
Медлительная природа романа проявляется преимущественно в стиле. Философия и мораль его - романтичны, самое будничное и самое важное рассматривается с романти-че-ской иронией. Пропорция подробностей везде одинаковая. Акценты поставлены не логические, а (метрические и) мелодические, благодаря чему именно и возникает тот чудесный романтический порядок, который не взирает ни на ранг, ни на достоинство, первые то будут вещи или последние, великие или малые. Эпитеты придают изложе-нию обстоятельность - в их умелом выборе и экономном распределении проявляется поэтический такт. Идеей поэтического произведения определяется их выбор. Первая книга "Мейстера" {7} показывает, как мило слушать даже о простых будничных делах, когда они пересказаны с при-ятными модуляциями, когда они замедленным шагом проходят перед нами в протом одеянии речи, обработанной и живой.

Подобное удовольствие доставляет послеобеденный досуг, случайно проведенный в лоне какого-либо семейства, не отличаясь выдающимися людьми или изысканно оча-ровательной обстановкой, все же оставляет после воспоминание, к которому охотно возвра-щаешься благодаря опрятности и порядку в быту семейства, благодаря соглас-ной деятельно-сти его ограниченных способностей и взглядов и целесообразному ис-пользованию и заполнению сферы и времени, отмеренных ему.
Разговор, описание, рефлексия в "Мейстере" чередуются, преобладает разговор. Ре-же всего встречается чистая рефлексия. Часто повествование и рефлексия, описание и раз-говор переплетаются. Разговор подготавливает повествование. Чаще, однако, повество-вание подготавливает разговор. Изображение характеров или же рассуждения о харак-терах чередуются с событиями. Так, всякое рассуждение сопровождается действием, которое его подтверждает, отрицает или же делает то и другое только по видимости.
Повествование никогда не становится поспешным, точно определенные действия и мнения преподносятся в подобающем порядке.

Геогностическая {8} или ландшафтная фантазия совсем не затронуты в "Мейстере". Гете редко обращается к природе. Всего один раз в начале четвертой главы. Во время нападения разбойников Гете лишь мимоходом упоминает о романтической лесистой возвы-шенности. Внешний мир вообще мало представлен в романе - несколько больше в четвертой части.
"Годы учения Вильгельма Мейстера" в известной степени весьма прозаичны и совре-менны. Романтическое уничтожается, также и поэзия природы, чудесное. Речь идет об обыч-ных человеческих делах, природа и мистическое совсем забыты. Это претворен-ная в поэзию мещанская и семейная повесть. Чудесное трактуется в ней исключительно как поэзия и меч-тательность. Художнический атеизм является душой этой книги. Очень много быта; прозаиче-ским дешевым материалом достигнут поэтический эф-фект. С художником часто случается, как и с алхимиком: он ищет многого и случайно находит большее. Странно, что его будущность в его положении является ему в образе театра. Вильгельм должен стать деловым и прозаиче-ским благодаря деловой и прозаи-ческой семье, к которой он принадлежит.

Против "Вильгельма Мейстера". В основе своей это несносная и вздорная книга - такая претенциозная и жеманная, и что касается общего характера - в высшей степени непо-этическая, как ни поэтично изложение. Это сатира на поэзию, религию и т. д. Из соло-мы и стружек приготовлено вкусное блюдо,
приготовлен образ божества. В конечном счете все превращается в фарс,
деловой, обыденный дух есть нечто вечно действительное. [...]
Вильгельм Мейстер, собственно говоря, Кандид {9}, направленный против
поэзии. В этом фарсе поэзия играет роль Арлекина {10}. В сущности,
дворянство не выигрывает от того, что оно причислено к поэзии, а поэзия от
того, что она представлена дворянством. Он муз превращает в комедианток,
вместо того чтобы комедианток сделать музами. Весьма трагично, что и
Шекспира он вводит в это общество.

Авантюристы, комедианты, мэтрессы, лавочники и филистеры - составные
части этого романа. Кто его примет близко к сердцу, тот не станет больше
читать ни одно романа.
Благодаря герою, евангелие обыденности и деловитости вступает в свои
права с опозданием. Театр марионеток в начале книги, заключительная часть
напоминает последние часы в парке прекрасной Лили {11}.
Вольтер - один из величайших отрицательных поэтов {12}, которые
когда-либо существовали. Его Кандид - это Одиссея. Жаль, что мир его
заключался в парижском будуаре.
Отличайся он меньшим личным и национальным тщеславием, он был бы чем-либо значительно большим.
Так же и в театре тиранически господствует принцип подражания природе. Согласно этому принципу измеряется ценность актера. Древние и это понимали лучше. У них все более поэтическим.
Наш театр чрезвычайно непоэтический, только оперетта и опера приближаются к по-эзии, и то не в отношении актеров, их игры и т. д.

Все чисто комические характеры должны, как в древней комедии, быть ярко и грубо очерчены - тонкие нюансы прозаичны. В сфере поэзии все является более определен-ным - каждое действие живее и резче бросается в глаза.
Необходимо разнообразие в изображении людей. Только бы не куклы - не так назы-ваемые "характеры",- живой, причудливый, непоследовательный, пестрый мир (мифо-логия древних).
Комедия и трагедия очень выигрывают от осторожной символической связи друг с дру-гом и собственно лишь благодаря ей и становятся поэтическими.
Серьезное должно светиться весельем, шутка отсвечивать серьезным.

В Шекспире обязательно чередуются поэзия с антипоэтическим, гармония с дисгармо-нией, обыденное, низкое, уродливое с романтическим, высокое, прекрасное, действи-тельное с вымыслом: это прямая противоположность греческой трагедии.
Стихи и поэмы Шекспира совершенно сходны с прозой Боккаччо и Сервантеса {13}, также основательны, элегантны, прелестны, педантичны и совершенны.

Говоря о сознательном искусстве, вложенном в произведения Шекспира, Шлегели за-бывают, что искусство принадлежит природе {14} и что оно есть как бы сама себя со-зер-цающая, самой себе подражающая, сама себя образующая природа. Искусство, по-рожденное природой, достаточно развитой, разумеется, бесконечно отличается от ис-кусничанья, порожденного рассудком, резонерствующим только духом. Шекспир не был калькулятором, не был ученым, это была могущественная, многоцветная душа, вымыслы и произведения которой, подобно созданиям природы, носят на себе отпеча-ток мыслящего духа, и в них даже современный проницательный наблюдатель будет находить новые созвучия с бесконечным строением вселенной, связи с позднейшими идеями, родство с высшими силами и чувства-ми человечества. Они символичны и многомысленны, просты и неисчерпаемы, как создания природы. Ничего бессмыслен-нее нельзя было бы о них сказать, как то, что это произведения искусства в механиче-ском значении этого слова.
В исторических драмах Шекспира происходит непременная борьба между поэзией и непоэзией. Низменное представлено в форме вольной и остроумной, в то время как ве-ликое представлено неподвижным и печальным и т. д. Низкая жизнь все время показа-на в проти-воречии с жизнью возвышенной, и это проводится то трагически, то паро-дийно, то контра-ста ради. История, как она существует для поэта, представлена в этих драмах. История пре-творена в диалог. Прямая противоположность действительной ис-тории, и все-таки история, какой должна быть, - пророческая и синхронистичная. Все драматическое подобно роман-су. Все просто, прозрачно, необычайно, подлинно по-этическая игра, без действительной це-ли. Расширенный романс в форме диалога. Ве-ликие и малые предметы, поэтически соединен-ные.

Перевод бывает или грамматическим, или же он изменяет произведение, или же он пре-творяет произведение в миф. Мифотворческие переводы суть переводы в самом высо-ком смысле. Они передают чистую идеальную сущность индивидуального художест-венного произ-ведения. Они передают нам не реальное произведение, но идеал его.
Полагаю, что истинного образчика таких переводов еще не существует. Только в не-которых критических сочинениях и описаниях произведений искусства можно найти следы подобного уменья. Для этого нужен человек, в сознании которого полностью со-единились поэзия и философия. Греческая мифология частью является подобного рода переводом на-циональной религии. Так же и современная мадонна есть миф в этом смысле.
Грамматические переводы суть переводы в обыкновенном значении термина. Для них требуется большая ученость, но способности только дискурсивные.

Для переводов-переделок, если они хотят быть удачными, нужен высокий поэтиче-ский талант. Иначе они легко впадают в пародийность, как, например, перевод Гомера ям-бами у Бюргера, перевод Гомера у Попа {15} или же все французские переводы, вместе взятые.

Настоящий переводчик этого направления должен быть поэтом на деле, должен уметь передавать идею целого и так и иначе. Он должен быть поэтом поэта, и поэт должен у него сразу говорить и по-своему и так, как того хочет переводчик. В сходных отноше-ниях со-стоят гений человечества с отдельным человеком.
Не только книги, все можно переводить одним из трех описанных мною.

Ах, скверный бродяга,
так, где же ты был?
В каких кабаках пил вино, что забыл
Про жизнь-то земную, отраву в кавычках,
Про глупость и горе живущих в привычках.

Обманщик, скиталец!
Где камни твои,
Что с гор ты бросал на меня?
Ну, приди.
Ты был на сатурновых кольцах? Теперь,
Прошу, возвратись, постучи снова в дверь.

Иссякли желанья, мечты удалились,
И ставенки чувств моих словно закрылись.
Кто может их ветром солёным открыть?
Хитрец и обманщик! Да что говорить…

Не хочешь ты слушать ритмический слог –
От праздных скитаний ты вдруг занемог.
Трудиться не хочешь, так просто танцуй,
Иль плач, или смейся, иль ветры рисуй.

Без ритма я пылью паду на скалу,
Срази моё сердце, пошли же стрелу,
Что, в цель попадая, рождает пожар,
Нежнейший в эфире, божественный дар.

Да нет, я с Амуром тебя не равняю,
Лишь меткость да зоркость твои проверяю.
Желаю немного тебя разозлить…
Ах, все же «желаю»!
Да что говорить…

Молчу и беззвучно смеюсь над собой,
Над беглою рифмой, служанкой простой.
http://www.stihi.ru/2008/12/19/2329

Нет здесь борьбы,
ревности нет,
Море сюжетов -
Игры Богов!
Формы творит
Истины Свет,
Море фантазий лучших умов!

Силы любви -
жертва Богов,
Силы мои
в жертве Богам!
Под перезвон
Колоколов
Высший Творец
Свет дарит нам.

В мире моем…
Вечное Мы,
Нет здесь меня,
нет и тебя,
Нет и времен – глубь высоты,
Нет и пространств духа Огня.

В мире моем лишь чистота,
Дар существам дольных миров,
Ось у любви суть простота,
Смысл - новизна царских Пиров.

Не потеряй ты в суете
Эти слова, этот мотив,
Эхо сердец - пульс в темноте,
Суть возрожденья Истин благих
В Эхо... ответном чувстве любви,
В горнем эфире, что вне времен...
Не потеряй Тайны свои…

Боже, храни всех, кто влюблен.