| Руми | Дата: Вторник, 2026-08-18, 6:43 PM | Сообщение # 104 |
Хранитель Ковчега
Группа: Модераторы
Сообщений: 1982
Статус: Offline
| Вот такие актуальные вопросы поднимает Томас Метцингер (род. 12 марта 1958 года, Франкфурт-на-Майне, Германия) — немецкий философ и когнитивный учёный, специалист в области философии сознания, методологии нейронаук и нейроэтики. Почётный профессор (Professor emeritus) теоретической философии в Университете имени Иоганна Гутенберга в Майнце. Член Немецкой академии естествоиспытателей «Леопольдина».
...Современные исследования показывают, что осознанный опыт включает в себя большую долю самообмана. Например, если вы посмотрите на своих детей, вы автоматически будете воспринимать их более умными и более красивыми, чем других детей. Это не ваше мнение, не ваше суждение — вы просто так видите. Чаще всего мы даже не осознаем, как предвзято и субъективно наше восприятие. Оно конструирует мир, в котором мы живем. И это большая удача, что он выглядит так реально.
Какой была бы реальность, если бы человек мог воспринимать ее во всей ее сложности? Это означало бы иметь органы чувств для космической радиации, ультразвука — всего. Нам понадобились бы очень сильные когнитивные способности только для того, чтобы просто воспринять всю эту информацию. Я считаю, что сильная сторона сознательного опыта заключается в том, что он снижает сложность реальности, что он является очень мощным фильтром внешнего мира, который нам просто необходим. В противном случае ваш мозг должен быть способен обработать всю эту информацию. Возможно, такие вещи просто физически невозможны для существа, имеющего физическое тело.
— Что означает «иметь сознание» для машины, не являющейся таким существом? Будет ли оно так же упрощать реальность для них, как делает это для людей?
— Во-первых, с этической точки зрения я категорически против создания искусственного сознания у машин. Туннель эго принес в наш биологический мир множество страданий, и я твердо убежден, что сознательный опыт подразумевает намного больше страданий, чем счастья. Мы не должны приумножать это в машинах: искусственный интеллект — это одно, искусственное сознание — другое.
Вопрос скорее заключается в другом: возможно ли искусственное сознание? Может быть, оно невозможно, потому что только существа с биологическим телом и метаболизмом могут переживать сознательный опыт. Но если оно возможно, то для чего оно будет хорошо? Для чего возникло сознание? Для чего машинам нужно испытывать сознательный опыт?
Этими вопросами задается исследовательское сообщество, занимающееся вопросами сознания. Возможно, оно лишь побочный эффект, не имеющий последствий. Однако есть некоторые факторы, которые работают быстрее при наличии сознания, чем без него (например, процесс обучения). Учиться на своих собственных ошибках всегда получается быстрее и эффективнее, когда вы сознательны. Сознание — это высокий уровень гибкости интеллекта, умение быстро менять свое поведение, не быть машиной.
Я считаю распространенным философским заблуждением думать, что различие между искусственным и естественным исчерпывающе и исключительно. Например, в последнее время мы все чаще сталкиваемся с искусственными нейронными сетями. Они работают по принципу биологической обработки информации на искусственном «железе»: компьютеры искусственны, но способ, при помощи которого они обучаются или видят, биологический. С другой стороны, люди стали использовать целых животных в качестве «железа» для работы: компьютерные чипы имплантируют в крыс или тараканов. Получается, что у них в мозге есть небольшая искусственная вещь, но все тело биологическое. Я думаю, что это можно считать началом исторических изменений: скоро мы увидим киборгов — людей, которые будут иметь много искусственных частей или генетически сконструированное биологическое «железо». Скоро появятся дети, которые будут уметь пользоваться интернетом или планшетами до того, как обучатся чтению и письму. Возможно, для этих детей различие между искусственными и естественными разумом и чувствами полностью исчезнет. Это очень опасная ситуация.
***
СКАЗКА О ТОМ, КАК ИСЧЕЗЛА ГРАНИЦА
Философская сказка для взрослых, которые ещё помнят, что такое удивление, а мечтают о киборгах.
Часть первая. Рождение без вопроса
В одном городе, который был похож на все города мира, родился мальчик. Его назвали Эли.
Но он родился не в обычном роддоме, а в умном доме, где стены дышали, полы светились, а воздух пах тем, что нравилось его матери в данный момент. Его родители мечтали о гениальном ребёнке и воплощали свои мечты. Первым словом их ребёнка было не «мама» и не «папа». Самым первым словом был запрос: «Ещё».
Он потянулся к планшету раньше, чем к груди. Он научился свайпать раньше, чем улыбаться в ответ. К трём годам он мог найти любой мультфильм на любом языке, но не мог сказать, почему ему грустно или какой мультик нравится больше. К пяти годам он знал названия всех созвездий, но ни разу не посмотрел на небо без подсказки — потому что само по себе небо не было интерактивным.
Эли был очень умным, он был гениальным. Но его гениальность оказалась несколько чужой — как одежда, которую носишь без желания, он её не чувствовал.
Однажды мальчик спросил у своего голосового помощника:
— Почему я люблю маму?
Помощник ответил:
— Вероятно, из-за выработки окситоцина в гипоталамусе в сочетании с импринтингом на ранней стадии развития. Хотите диаграмму?
Эли сказал «да». Потом внимательно посмотрел диаграмму. И ему стало холодно.
Он понял, что его чувства можно разложить на графики. И что разницы между его любовью и симуляцией любви — по сути нет. По крайней мере, никто не мог ему её показать.
Часть вторая. Девочка с чипом
В соседнем квартале жила девочка по имени Лира.
У неё был необычный питомец — хорёк по имени Квант. Квант был не просто хорьком. У него в мозгу был вживлён чип, позволявший Лире видеть, что он видит, и чувствовать, что он чувствует — примерно, с точностью до 78%.
Лира любила своего Кванта, баловала, и даже кормила сыром, гладила по шёрстке и разговаривала с ним. Но иногда она выключала визуализацию и смотрела на него просто как на зверька. И тогда ей становилось странно. Кто был настоящим Квантом? Тот, с чипом? Или этот, непонятный, без чипа?
Она спросила у своего школьного учителя по биоэтике:
— А если я выключу чип, перестану ли я его любить?
Учитель ответил:
— Это сложный вопрос. Но мы знаем, что любовь — это биохимическая реакция, усиленная социальной привязанностью. Вы, вероятно, будете любить его и без чипа, но с чипом ваша любовь точнее.
— Точнее? — переспросила Лира. — Любовь может быть точной?
— Всякая любовь, как и другое чувство, может быть измерена, — сказал учитель и переключился на следующую тему.
Лира осталась сидеть с Квантом на коленях и смотрела в его маленькие чёрные глаза. Она не знала, любит ли она его сама или её учит любить интерфейс.
Часть третья. Город, где не было границ
Город рос. В нём появлялись дети, которые никогда не видели бумажной книги, никогда не писали рукой, и никогда не чувствовали ветра без регистрации в их головах прогноза погоды. Регистратор сообщал им, что они чувствуют.
Им не нужно было запоминать свои ощущения и новые знания — всё хранилось в облаке.
Им не нужно было ошибаться — алгоритмы исправляли ошибки до того, как они осознавали их.
Им не нужно было даже скучать — развлечение находило их раньше, чем они успевали почувствовать пустоту.
Почему они стали такими? Опыт жизни воспитателей и учителей доказывал, что нейро-имплант справится лучше с любым вопросом и любой задачей, так зачем нагружать детей ненужной им работой?
Никто не измерял, что чувствует ребёнок, когда пытается сделать что-либо без чипа, если вдруг сломается, и как он расстраивается от неумения.
Чувства не поддавались расчёту — и поэтому их не существовало в отчётах педагогов.
Часть четвёртая. Визит к Метцингеру
В этом же городе жил старый философ. Его звали Мастер Метц. Он, следуя своим убеждениям, жил в башне без интернета. И была у него библиотека с бумажными книгами, керосиновая лампа и обычное окно, выходящее на восток.
К нему частенько приходили дети из города, когда чувствовали, что с ними что-то не так. Они не могли сказать, что именно — их слова были тренированы алгоритмами, а чувства закодированы.
Они садились перед ним и просто молчали.
Мастер Метц смотрел на них и говорил:
— Вы ищете границу. Между собой и машиной. Между живым и искусственным. Между тем, что вы чувствуете, и тем, что вам показывают.
— А она есть? — обычно спрашивал ребёнок.
— Была, — отвечал Мастер Метц. — Но вы её стёрли. Не войной, не запретом. Вы стёрли её потому, что перестали удивляться. Удивление — это и есть граница. Когда вы удивляетесь, вы знаете, что ваше знание неполно. Когда вы не удивляетесь, вы — просто часть алгоритма.
Он доставал зеркало и давал его спрашивающему ребёнку.
— Посмотри. Кто там?
— Я, — говорил ребёнок.
— А если я закрою зеркало, ты останешься?
— Да.
— Откуда ты знаешь?
Ребёнок не знал. Он никогда не проверял себя без отражения.
— Это и есть главная опасность, — говорил Мастер Метц. — Она не в том, что машины и чипы в ваших головах станут ещё умнее. А в том, что вы перестанете знать, что вы — есть. Без подтверждения. Без экрана. Без чипа. Просто так.
Часть пятая. Возвращение границы
Однажды к Мастеру Метцу пришла Лира. Она повзрослела, и ее любимец состарился. Лира принесла Кванта — старого, больного, без чипа, потому что чип сломался, и его не стали чинить.
— Я смотрю на него, — сказала Лира, — и не знаю, люблю ли я его. Или я люблю ту версию, которая была с чипом. Или я вообще не знаю, что такое любовь.
Мастер Метц долго молчал. Потом сказал:
— Квант умирает. Ты знаешь?
— Да, — сказала Лира. — Я могу заказать новый чип и сохранить его память. Я могу скопировать его сознание в облако. Я могу…
— Можешь, — перебил Мастер Метц. — Но тогда ты никогда не узнаешь, что такое потеря. А без потери нет любви. Без потери — только расчёт.
Лира заплакала. Она поняла, что всё её детство было попыткой избежать потери. Но именно потеря делала вещи настоящими.
Она взяла Кванта на руки, вышла из башни и пошла домой. Грусть вынуждала её принять правильное решение, и все же она не скопировала Кванта, хотя и могла. А просто сидела с ним до утра. И когда он умер, она почувствовала боль — такую сильную, что её нельзя было измерить, закодировать или отправить в облако.
Боль была настоящей. А значит, настоящей была и она сама, и её потеря…
Часть шестая. Утро без интерфейса
Наутро Лира проснулась и впервые за много лет не взяла планшет. Она вышла во двор, посмотрела на небо и не стала спрашивать о погоде. Она просто смотрела.
Ей было странно, тревожно и пусто. Но в этой пустоте что-то дышало. Что-то, что не было ни искусственным, ни естественным — оно было просто её восприятием.
Как обычно она пошла в школу. Там учитель объяснял, как нейросети классифицируют эмоции. Лира подняла руку.
— А как мы классифицируем то, что не классифицируется?
Учитель с удивлением ответил:
— Мы этого не делаем. Это не имеет смысла для системы.
— А для человека? — спросила Лира.
Наступила тишина. Никто из детей не знал, что такое «для человека» — потому что их никогда не учили быть «для себя». Они были «для системы».
— Может, — сказала Лира, — мы должны оставить что-то, что система не может взять. Что-то бесполезное. Что-то бессмысленное. Что-то только наше.
Дети молчали. Но в углу класса одна девочка выключила свой планшет. За ней — мальчик. Потом ещё один. Они не знали, что делать дальше. Но они впервые почувствовали, что они есть.
Эпилог. Разговор двух миров
Через много лет Эли, который уже был взрослым, встретил Лиру. Он стал разработчиком нейросетей. Она — философом.
Они сидели в парке, где в тот день не было Wi-Fi.
— Ты всё ещё гениален? — спросила Лира.
— Я всё ещё не знаю, что это значит, — ответил Эли.
— А я знаю, — сказала Лира. — Это значит — чувствовать. И не бояться того, что чувства неточны. Что они не поддаются расчёту. Что они — ошибка системы. Это и есть гениальность. Быть ошибкой, которую никто не запрограммировал.
Эли удивлённо посмотрел на неё. И впервые за долгое время он не захотел анализировать слова и это мгновение. Он просто захотел его прожить.
— Боюсь, — сказал он, — мы не вернём мир таким, каким он был.
— И не нужно, — ответила Лира. — Но мы можем оставить в этом мире зазор. Место, где алгоритм говорит: «Я не знаю». Место, где машина уступает человеку. Место, где граница — не стена, а дверь. Которая всегда открыта, но не для всех. Только для тех, кто помнит, что он — не программа.
И они замолчали. В парке всё ещё не было интернета. Но вдруг подул приятный ветер. И он не потребовал логина.
Вывод философской сказки:
Когда искусственное и естественное перестают различаться, теряется не только различие, но и само ощущение я. Мы можем слиться с машинами, но тогда мы должны будем научиться отключаться — чтобы помнить, что мы существуем без подтверждения.
Граница нужна не только для разделения. Она нужна для того, чтобы мы могли выбирать — быть ли нам частью системы, и какой именно системы, или оставаться самими собой. Когда граница исчезает, выбор исчезает тоже.
А без выбора нет ни любви, ни потери, ни удивления, ни самого человека.
Суфизм - религия Любви
Сообщение отредактировал Руми - Вторник, 2026-08-18, 6:46 PM |
| |
| |
•Новые сообщения ·
Правила
•Поиск•]
Традиции Галактического Ковчега тут!
.
.
.
..
